Холод [litres] - Элизабет Бир

Женщина встала на колени; ее заставили опустить голову, и ее прямые каштановые волосы разделились, обнажая шею. Сзади к ней подошел человек с антимечом в руке. Бенедик.

– Последнее слово? – спросила Персеваль у своей дочери. Она, словно во сне, знала, что сейчас увидит…

Нет. Не Персеваль. Персеваль никогда не стояла на этой мокрой от росы траве, никогда не смотрела на то, как ее ребенка ведут на убой.

Кинрик в последний раз вздернула голову.

– Желаю тебе обрести мир и покой, которые ты заслужил, отец.

Аласдер, которым была Персеваль, не позволил взгляду Кинрик заставить его отшатнуться. Кинрик изогнула руку, и Бенедик подошел к ней. Он закрыл глаза и, подняв антимеч, снова открыл их. Бенедик, конечно, не станет действовать вслепую; он предпочтет, чтобы удар пришелся точно в цель.

Как это на него похоже. Аласдер, которым была Персеваль, хорошо его воспитал.

Кинрик уперлась лбом в землю. Бенедик без видимых усилий провел клинком сквозь ее шею. Кровь забила фонтаном и забрызгала Аласдера, которым была Персеваль, потому что кровь тоже не заставила бы его отступить.

Нет, сказала Персеваль Аласдеру, который растянулся внутри нее, сражаясь за воспоминания, которые съела сначала Ариан, а теперь Персеваль. Он боролся за контроль. Это не я. Это не то, что выбрала бы я.

На самом деле, это не мой отец. Это человек, которым он был раньше. Это не мой отец, и это не я.

У крови Кинрик был вкус моря. Только когда Персеваль облизнула губы, она поняла, чем именно наслаждается – и что она – сама по себе – никогда не пробовала море на вкус.

Этот вкус вернул ее домой, но он не смог снова вернуть ей контроль.

♦ ♦ ♦

Нова сражалась, и на этом поле боя Персеваль могла лишь наблюдать за происходящим. Отчужденная от своего собственного тела, которое лежало в капитанском кресле практически без присмотра, Персеваль следила за тем, как ангел летает и танцует, за тем, как Нова охраняет свои ресурсы и защищается, словно прирожденный боец. Но все это Персеваль ощущала лишь опосредованно, ведь Нова действовала настолько быстро и резко, что даже рефлексы возвышенных не помогли бы уследить за ней. Это была война ангелов, ограниченная только скоростью света, и в ней простые модифицированные плоть и разум состязаться не могли.

И все же Персеваль фокусировала свое внимание на Нове – в другом месте, за рамками самой себя. Посреди этого молчания и в сознании Персеваль невольно появилась мысль: сюда нас поместил последний Капитан. Намеренно.

Это было запланировано.

Так нечестно. Персеваль не знала, принял ли это решение Капитан, и не была готова нырять обратно в липкую трясину воспоминаний на поиски истины. Знал ли он, как и навигаторы, что никакого места назначения нет? Что весь мир – это просто рука слепого, который пытается что-то нащупать в темноте?

Но она и не знала, что это сделал не Капитан. А ведь именно он разрешил Кинрик надругаться над левиафаном.

«Очень в духе Коннов, – подумала она. – Пожирать все, что видишь».

Но она – Конн. Она была Конном, который поглотил других Коннов и съел останки предыдущих Командоров и Капитанов. До того, как в ее сознании поселились другие, Персеваль Конн понимала, как оно работает. А вот эта мысль… она показалась Персеваль чужой.

И эта мысль, кажется, пришла не от тех, кто шумел внутри нее, – Ариан, Аласдера, Джеральда, а также предков, воспоминания которых колония не сохранила. Феликс, Сара, Эммануэль: Конны тех времен, когда у семьи была другая фамилия, когда человек был хрупким, его жизнь – короткой, а человеческая память зависела от капризов нейрохимии. Каким субъективным был мир, когда все помнили одни и те же события по-разному и быстро их забывали.

Это не мысль Ариан. Это не мысль Аласдера, или – как предположила бы Персеваль, исходя строго из исторических данных – не мысль Джеральда. Но этот тон, этот лукавый сарказм, этот мелодичный интеллект показались ей знакомыми. Она почти слышала голос, настоящий голос…

Далеко на юге корабля Нова кружилась и извивалась, сражаясь с левиафаном. Она давно отбросила все признаки аватара, приберегая энергию для вещей куда более важных, чем внешний облик. Персеваль едва удавалось представить себе, как Нова сражается, вырвать ее образ из микроскопических масштабов. Нова была пчелиным ульем, на который напал рой ос, и осы заставляли ее отступать, теснили ее прочь от границ и разбирали мир на части.

Совсем как Конны. Поедают все, что видят.

Этот голос Персеваль знала. О нет. Риан.

Она поняла, что произнесла это имя, только тогда, когда услышала свой голос. Она заглушила его, хотя ее губы оформили это слово во второй раз; она, испуганная и дезориентированная, снова обнаружила себя в своем теле. Она была привязана к медленному, беспомощному куску мяса, который не позволит ей спасти ее корабль, ее ангела или ее любовь.

«Нова», – подумала, Персеваль, а затем подавила в себе и эту мысль. Не надо отвлекать ангела.

Нове нужна помощь. И Персеваль должна придумать, как эту помощь оказать. Персеваль встала – резко, так, что задрожали колени. Закололо в ступнях и лодыжках; циркуляция крови в них восстанавливалась. Персеваль слишком долго не двигалась, и сейчас ей было приятно потянуться внутри обделенного вниманием мяса – приятно и больно.

– Самаэль, – сказала она вслух, обращаясь к неподвижному воздуху на мостике. – Ангел, обнови свои архивы. Создай свою запасную копию и подготовься к бою. Пришло время, когда ты должен принести пользу.

♦ ♦ ♦

Гэвин превратил свои крылья в подобие беседки; люди оказались внутри нее, ангел – снаружи. Они падали вместе – кинжал, скользящий по груди Врага прямо на раскрывающуюся клетку. Тристен сдвинулся вперед; он – первый из воплощенных разумов, которые находились под защитой Гэвина, стал чем-то вроде носовой фигуры корабля-василиска. Гэвин ощутил покалывающее присутствие «Веселья» (обнаженный клинок пробудился в руке Тристена) – и осторожно отодвинулся от режущей кромки.

Нет, это не антимеч, но сегодня он тоже подойдет.

Другие люди молча сгрудились внутри Гэвина; Мэллори – бледный и холодный внутри незнакомой брони; Челси – вибрирующая от возбуждения и юношеской энергии; Бенедик – неподвижный, спокойный и собранный, словно дерево. Летевший перед ними Самаэль прокладывал путь, превратившись в узкий клин; клочки радужного света отрывались от него в тех местах, где в них врезались силы левиафана. Гэвин давал ангелу все, что мог – ресурсы, циклы, сырье, – но он был